Андрей Волков: Альпинизм меня строил...

В том же третьем номере газеты «Акцент», которая издавалась на базе Академии в середине 1990-х годов, вышло знаковое интервью с Андреем Волковым

В то время он был деканом факультета информационных технологий банковской деятельности Академии. Позже Андрей Евгеньевич станет ректором ТАУ, затем –  Московской школы управления СКОЛКОВО, вслед за Эверестом покорит еще несколько гималайских восьмитысячников и возглавит Федерацию альпинизма России. Но именно в том материале он, пожалуй, впервые так обстоятельно рассуждает о горах и своем месте в альпинизме.

Сегодня, в рамках юбилейной рубрики к 35-летию ТАУ, мы представляем тот самый архивный текст. А также фрагмент новой беседы автора публикации с Андреем Волковым (видео снято в июне 2025 года в Сколково). Оператор: Юлия Сергеева — бывший руководитель студенческой телестудии Академии, ныне преподаватель школы «Летово».

Андрей Волков. Академия, начало 1990-х

Андрей Волков: Альпинизм меня строил...
(«Акцент». - № 3. - апрель 1994 г.)
 

Этот материал не привязан ни к каким датам. Хотя стоит вспомнить – скоро два года с того уникального восхождения тольяттинцев на высочайшую вершину мира Эверест, о котором много написано. Осенью прошлого года участники экспедиции «Эверест 92» получили ордена, АвтоВАЗбанк издал роскошную книгу «У каждого свой Эверест». Снят фильм о восхождении. Словом, под темой можно подвести черту.
Совсем другое дело – сами эверестовцы, о каждом из которых можно рассказывать и рассказывать. За душой у каждого есть что-то помимо Эвереста, а у многих из них даже не один «свой Эверест». Таковы братья Волковы, Вячеслав Евгеньевич – руководитель той славной экспедиции и Андрей Евгеньевич – участник восхождения на «козырный» пик. Оба – сотрудники Международной Академии Бизнеса и Банковского Дела.

— Андрей, кто из вас раньше начал заниматься альпинизмом – вы или старший брат?
— Я начал намного раньше. Слава занялся альпинизмом, дай бог не соврать, где-то в 1987 году. Тогда я уже закончил свою активную спортивную (в чистом виде: чемпионаты, отборы) карьеру. В 1987 году я последний раз был в сборной Союза, а после этого за сборную уже не выступал, хотя участвовал в чемпионатах страны.
Слава не сделал «спортивной карьеры». Но то, что он сделал в альпинизме, для меня фантастично! Одно его восхождение на семитысячник Хан-Тенгри в возрасте сорока с лишним лет потрясло меня больше, чем все мои достижения (а я сходил одиннадцать семитысячников, дважды «закрывал» «Снежного барса»)... Так поздно начав и имея конституцию, мало пригодную для высотного альпинизма, он сумел сделать над собой такое!..
Я убедился: важнее производная, динамика человека, чем абсолютные его достижения.

— Однажды вы сказали такую фразу: «Мир вздрогнул от советского высотного альпинизма»...
— Я вообще считаю, что советский высотный альпинизм – это экстракласс. Если сравнить, допустим, с техническим альпинизмом – здесь мы на порядок ниже мирового уровня. А в высотном... В экспедициях нас поражало, что мы работаем на уровне профессиональных гидов, и даже опережаем их по техническим, тактическим соображениям, физическим кондициям, акклиматизационным параметрам. Я очень этим гордился. Поскольку, мы же не профи, у нас нет ни одного профи.

— Вы не считаете себя профессионалами?
— Мы же не зарабатываем этим деньги. Я зарабатываю другим, и образование у меня другое. Просто, очень много времени – уже пятнадцать лет – занимаюсь альпинизмом.
Но в неформальном, референтном кругу альпинистов нас считают, по сути дела, профессионалами.

— Вы можете сказать, что для вас важнее: альпинизм или... Хотя, наверное, это слишком грубо?
— Вообще, моя позиция – никаких сравнений не делать. Альпинизм – это один мир, я в нём живу, а сколько там по времени на него приходится – три месяца в году или одно восхождение – это неважно.
Ещё есть мир профессиональной работы как программиста. Есть мир профессиональной работы как организатора. Какие-то другие миры. Я их не могу даже сравнивать, это как разные планеты.
Хотя альпинизм для меня чрезвычайно значим. Я считаю, что он сделал почти всё в моей жизни. Я занимался альпинизмом, и альпинизм меня строил. Все мои друзья, знакомые, деловые, неформальные связи, успехи и так далее – всё связано с ним. Я говорю так: альпинизм отработал модель моей жизни. Именно там нарабатывались человеческие отношения. Потому это достаточно сложно устроенная машина (я пользуюсь такой жёсткой терминологией), там высочайшая, предельная ответственность: не отвечаешь, или не доверяешь коллеге – всё может кончиться фатально. Так и в жизни... Единственный вопрос, который мы решаем в жизни – кто за что будет отвечать, по большому счёту.

— Была ли у вас вершина, после которой вы, скажем так, переоценили свои взгляды на жизнь? Может, это самая первая вершина?
— Нет, точно нет. Я достаточно долго как бы играл в альпинизм. Играл, то есть не навешивал на него каких-то философских мировоззрений, переоценок, переосмыслений жизни. Это была игра, и очень азартная. Я учился в Московском инженерно-физическом институте, там была очень мощная секция. Я пришёл, и сразу, с первого курса стал играть на полную катушку: это была очень крупная организация, и важно было только занимать в ней соответствующее место, чтобы быстро двигаться по альпинистской иерархии.
А вот самостоятельный путь в альпинизм я начал, наверное, году в 1983-м. Меня, перворазрядника (тогда это было немало, хотя с сегодняшних позиций мастера спорта международного класса звучит смешно) случайно, по стечению обстоятельств взяли в экспедицию на Хан-Тенгри – самый северный семитысячник в мире, очень серьёзную гору, на которой многие альпинисты сложили головы. Это была моя первая серьёзная гора, поскольку тогда я ещё не имел опыта высотных восхождений. Страшно даже сейчас вспомнить, что было тогда. Ни толкового пухового снаряжения, ни приспособлений, ничего... Обувь, в которой я бы сейчас даже из Банк-колледжа на мороз не вышел.
То восхождение для меня плохо кончилось: очень сильно обморозился и попал в Склифосовского, хотели ампутировать пальцы. За двадцать дней в палате было о чём поразмыслить. И потом, всё это совпало с окончанием института.
То есть там, на Хан-Тенгри я попал в другой альпинизм – очень неигрушечный, очень настоящий, предельный. И тогда же всё для себя решил: да, я буду заниматься альпинизмом, но – не профессионально. Нельзя относиться к нему как к дежурной работе, должно быть азартное делание другого. Ну, не должно быть здесь романтизма – я очень не люблю романтическое отношение ко всему этому.

— Наверное, ещё потому, что вы явно не поэт, скорее человек технократического склада?
— Хотел бы подчеркнуть: я не потому технарь, что по специальности инженер-физик, атомщик. А потому, что вся жизнь в альпинизме приучила меня к responsibility – ответственности за то, что ты делаешь. В горах невозможно ни на кого сослаться. В жизни это сделать гораздо проще, можно выйти из игры, а там нельзя. Там я впервые столкнулся с ситуациями, из которых обратного хода нет.

— Вы сказали, что когда-то не «навешивали» на альпинизм никакой философии. А сейчас, после Эвереста? Ведь у многих Гималаи ассоциируются с Шамбалой, с Рерихами. Вы прошли через это?
— Всё это во мне очень рано отгорело. Ещё до того, как я начал заниматься большим альпинизмом. Все эти увлечения Востоком, внутренние миросозерцания, йога... Я бы не хотел высказывать суждений, чувствую себя некомпетентным в этом. Но чем дальше живу, тем более технологично отношусь к тому, что делаю. Понимаю, это звучит жёстко и неромантично, но я привык ко всему относиться конструктивно: разбирать на кубики,
собирать, видеть, что хочешь сделать. Хотя альпинизм так устроен, что всегда выходишь за рамки технологии, приходится перешагнуть себя – в этом смысле можно обсуждать и очень большой риск, и многое другое. Ну нельзя риск свести к нулю, невозможно. Всегда есть азарт, прыжок в неизведанное.
Нет, я никак не могу обсуждать «восточные дела», особенно после Эвереста. На вершине я провёл сорок пять минут, без кислорода, было много времени «послушать» себя, поговорить, обменяться мнениями. Сорок пять минут – это большое время. Но что касается меня – я, скорее, человек западной цивилизации, со всеми её недостатками, но и со своими подходами. Может, это как-то связано и с характером жизни, которую я здесь веду: он достаточно жёсткий, размеренный – мой computerworld.

 Андрей Волков (в центре), Иван Душарин и Александр Герасимов на высочайшей вершине мира – Эвересте. 12 мая 1992 года

— Андрей, можно ли сказать, что существует некая вершина альпинистской карьеры?
— С моей точки зрения, нет. Поскольку мир гор очень многолик. Меня часто спрашивают: вот, ты сходил на высшую точку, дальше некуда... Да нет же! Высотный альпинизм – это только одна из граней альпинизма, а меня интересуют технически сложные, стенные восхождения. В жизни я занимался пятью видами альпинизма: ледовым, зимним, высотным, техническим и высотно-техническим. А вот скальным альпинизмом не занимался, поскольку там требуются уж совсем рафинированные спортсмены, ежедневная и неоднократная тренировка.

— Я знаю, что у команды, побывавшей на Эвересте, есть «американская мечта» – высотный марафон по вершинам Америки. Наверное, это и ваша мечта. Ну а помимо этого – что в ваших собственных альпинистских планах?
— Есть у меня совсем уж амбициозная мечта: хочу пройти второй по высоте восьмитысячник мира Чогори, или К-2 по международной классификации (8611 метров). Одна часть вершины в Китае, другая – в Пакистане. Там же рядом – Броуд-Пик и Гашербрум. Вот этот узел восьмитысячников меня очень сильно интересует, причём, хотелось бы пройти его новым маршрутом. Этим я и хотел бы заняться в ближайшие два-три года. Хотя понимаю, что это страшно, опасно и... дорого: эта экспедиция обойдётся в сотни тысяч долларов, и заказчиков на неё пока нет.

— Есть ли у вас авторитеты в альпинистском мире?
— У меня их было очень много. Я с гигантским уважением относился к Валере Хрищатому, побывавшему на трёх восьмитысячниках – к сожалению, в прошлом году он погиб по нелепой случайности. Уважение к тому же Райнхольду Месснеру – альпинисту номер один, но в таком, public relations смысле: он сходил четырнадцать восьмитысячников.
После Эвереста авторитеты – в традиционном смысле – для меня исчезли. Никто и ничто не есть для меня сейчас нечто немыслимое, недостижимое. Просто, я понимаю, что многие вещи уже не сделаю, и от этого никуда не деться, так устроена жизнь.

— То есть, в каком-то смысле вы пришли в гармонию с собой?
— Да, перестал суетиться и пытаться залезть на все горы. Как бы инвертировался в себя, хочу понимать, что могу, что сомасштабно мне. А раньше хотел везде побывать, страшно переживал, если не попадал в какую-то экспедицию.
Сейчас это ушло. У меня есть группа людей, с которыми я хотел бы ходить в горы. Я их очень уважаю, и они меня, надеюсь, тоже. Они очень надёжные люди, и это, пожалуй, самое главное.
Сергей Мельник

#ТАУ35 #ТАУ35лет